NED365341NED

политика, призванная отражать объективные закономерности развития аграрных отношений, ценностные ориентиры и интересы крестьян, заменялась все дороже стоившим обществу, замешанном на порочной идеологии политиканством, с той же его административно-командной системой хозяйствования и управления. Поэтому достигались лишь временные позитивные результаты в самом производстве без какого-либо изменения фундаментальных, базовых ценностей системы аграрных отношений, положения крестьян и их гражданских прав. Даже права советского крестьянина как наемного работника постоянно нарушались, не говоря уже о праве собственности, как основополагающей базовой ценности. А это не позволяло привести в активное действие главный двигатель производства – личный интерес, непосредственную заинтересованность крестьянина в эффективном хозяйствовании. Все благие начинания, подкрепленные определенными капиталовложениями в сельское хозяйство, не сделали аграрную экономику экономной и, как и следовало ожидать, закончились новой фазой перманентного с конца 20-х гг. кризиса, или, мягко выражаясь, “застоем”. Причем сердцевиной этого явления в череде большевистских экспериментов в деревне явилось не снижение эффективности, окупаемости капиталовложений, отдачи от применяемых удобрений, не колоссальные потери выращенного урожая, а застой в душах и творческой энергии крестьян, работавших на совместно-ничейной земле. Застоя по-прежнему не наблюдалось лишь в сельских семейных подворьях, что, кстати, является еще одним подтверждением незыблемости теории “устойчивости” мелкого индивидуального производства, многократно усиливающейся при его добровольной кооперации семейных хозяйств или их трансформации в крупные частные хозяйства. Естественно, возникает вопрос о роли науки в эпоху антисозидательных большевистских экспериментов в сельском хозяйстве. С самого их начала и даже в период их обоснований до октябрьского переворота четко определились два научных направления: критическое, исходившее из теоретической несостоятельности и практической нецелесообразности общей концепции замышлявшихся и затем осуществлявшихся экспериментов; оправдательное, базировавшееся на априорном принятии верности замысла, а поэтому не требовавшее проведения какой-то проверки. Иначе говоря, замысел был принят за абсолютную истину, не требующую доказательств. Зачем доказательства, считал В.И.Ленин, если “учение К.Маркса всесильно, потому что оно верно”, если К.Маркс якобы одним своим “Капиталом” превратил “утопию в науку”. Но все это легко сказать. Утопию в науку превратить невозможно. Можно утопию считать или заставить считать наукой. И именно на такой науке базировались большевистские эксперименты над крестьянством в России, а затем в странах Восточной Европы. Как справедливо заметил М.Е.Салтыков-Щедрин, дай волю приверженцам такой науки, “и невежество может не только оказаться равносильным знанию, но в известном смысле даже прочнее его”. А поскольку большевистской власти эта воля была по душе, то нетрудно предположить, как могла развиваться дискуссия между упомянутыми двумя научными направлениями. Поскольку этот вопрос актуален и для лучшего понимания реального состояния аграрной экономической мысли в наше время, когда претензии на ее “всесильность” и “верность” еще сохраняются, есть необходимость хотя бы кратко остановиться на уроках и методах использования этой теории в рассматриваемую, небывало мрачную для российского крестьянства, эпоху.